Красные начинают и проигрывают

Автор книги - британский журналист Дэниел Джонсон, в прошлом серьезно увлекавшийся шахматами и считающий вершиной своих достижений сыгранную вничью партию с Гарри Каспаровым. В 1997 году в Лондоне был устроен благотворительный сеанс одновременной игры, в котором принимали участие и профессионалы, и любители: команда писателей, женская сборная Англии; явился даже популярный певец Стинг. Впрочем, сыграть последнему так и не пришлось - он потребовал, чтобы его как знаменитость выпустили на сцену первым. На это организаторы пойти отказались. Партия Каспаров-Джонсон оказалось самой длинной, под конец игра шла один на один, а когда дело завершилось ничьей, чемпион мира настолько расстроился, что ушел, не пожав сопернику руку. Видный политический обозреватель, корреспондент британской газеты Times в Германии во время падения берлинской стены, Джонсон - человек, способный писать о роли шахмат в истории так, что волей-неволей начинаешь думать: если события тридцатилетней давности способны настолько увлекать сейчас, то какие же бури эмоций они должны были вызывать тогда. Начавшись с экскурса в историю игры, повествование набирает темп и быстро доходит до новейшей истории. В ходе рассказа постоянно присутствующая связь шахмат с социально-экономическими факторами подчеркивается не напрямую, а вырисовывается сама на фоне портрета той или иной эпохи. Прежде чем окунуться в двадцатый век, автор задерживается на предшествовавших ему революционных течениях: помимо Маркса с Лениным, своим интересом к шахматам задавших тон для своих последователей на годы вперед, он упоминает Чернышевского. По мнению Джонсона, достаточно точная модель советских шахмат создана уже в "Что делать?": рахметовский аскетизм стал предтечей стиля игры, проповедовавшегося в стране на протяжении многих лет. Революционный террор 20-х тоже не прошел даром для последующего шахматного бума в России. Имя наркома Крыленко было вычеркнуто из учебников истории, но именно по его инициативе игра в СССР сделалась массовой. "В огромной лаборатории, какой являлся Советский Союз, шахматы были одним из наименее кровавых экспериментов". Автор далек от того, чтобы анатомировать шахматы как явление, не вглядываясь в личности тех, на кого оно повлияло. Говоря про самых разных людей, от чемпиона мира Ласкера до композитора Прокофьева, от убежденного сторонника советского строя Ботвинника до презиравшего большевиков Набокова, он рисует картину развития двух общественных систем, которым вскоре предстояло схлестнуться на множестве фронтов, в том числе и на шахматном. В книге находится место и для литературных персонажей - например, не раз цитируется "Защита Лужина", роман, отражающий параллели между шахматами и человеческим сознанием. Не хватает, пожалуй, лишь одной знаковой фигуры - великого комбинатора Остапа Бендера с его эпохальными планами. Впрочем, отсутствие Нью-Васюков с лихвой возмещается рассказом о современной мировой столице шахмат, которая, как известно, находится в Калмыкии. Основной темой книги является то самое противостояние миров, получившее название холодной войны, отражение - а лучше сказать, продолжение - многогранного конфликта в шахматном соперничестве между СССР и Западом. По сути, до появления на сцене Бобби Фишера серьезным это соперничество не было. Действительно, советская школа громила за редким исключением всех. Конкуренцию ей могли составить разве что страны соцлагеря, самая сильная из которых, Югославия, одновременно была наименее надежной в политическом отношении - обстоятельство, немало раздражавшее Старшего Брата. Подобный перевес объяснялся множеством причин, среди которых не последнюю роль играла мощная поддержка государства. Сравнивая отношение к сильнейшим по разные стороны границы, Джонсон пишет о том, что двое советских чемпионов мира были удостоены ордена Ленина, в то время как в Великобритании никто из гроссмейстеров ни разу не получил за свои достижения дворянского титула. Не ускользнула от его внимания и оборотная сторона медали: финансовые блага, признание и почести шли рука об руку с "давлением, необходимостью соответствовать". В одном из эпизодов, где речь идет о Давиде Бронштейне, в 1951 году оспаривавшем звание чемпиона мира, упоминается, что у того в пенсионном удостоверении стояла пометка: "Снизить на 10 процентов за нелояльность по отношению к Советскому Союзу". Сильное впечатление производят те страницы книги, где автор, на время отвлекшись от борьбы на шахматном Олимпе, за которой наблюдал весь мир, переключается на борьбу политическую, где общественный накал переплетался с личными драмами людей. Одним из героев книги является Анатолий (Натан) Щаранский, советский диссидент, ныне - крупный политический деятель Израиля. Сильный шахматист и ученый, Щаранский защитил диссертацию по кибернетике, избрав в качестве темы "Моделирование процесса принятия решений в конфликтных ситуациях на основе шахматного эндшпиля". В 1977 году за провозащитную деятельность он был арестован. Находясь в Лефортовской тюрьме, Щаранский на практике продемонстрировал действенность своей теории. Добившись, чтобы в камеру ему принесли шахматную доску, он составил план эндшпиля в той игре, которую вел со своими противниками, и в конечном счете сумел их переиграть. На вопрос, как он относится к успехам советских мастеров притом, что даже самые аполитичные из них сосуществовали с властью, Дэниел Джонсон отвечает: "Эти люди добились свободы - пусть неполной, в определенных рамках - самовыражения. Я сочувствую тем, кто постоянно стоял перед моральным выбором, вынужден был идти на компромисс. Но что оставалось - не всем же было идти в диссиденты". Одним из наиболее драматичных моментов в "войне миров" стал блестяще описанный Джонсоном матч Спасский-Фишер, в ходе которого американскому партизану-одиночке удалось одолеть "империю зла". По-человечески автор больше симпатизирует Спасскому, называя его джентльменом и подчеркивая, что, несмотря на стоявшую за его спиной систему, он был не только ее продуктом, но в определенной степени и жертвой (чего стоил один лишь "разбор полетов", устроенный спорткомитетом СССР после окончания матча). Ценя спортивное благородство, Джонсон вспоминает слова Виктора Корчного: "Джентльмены завоевывают дам, но в шахматы джентльмены проигрывают". Рейкьявик, где играли Спасский с Фишером, постоянно был в фокусе новостей, транслировавшихся по всему миру. Сегодня подобное трудно себе представить, но тогда действительно велась война, и матч на звание чемпиона явился своего рода сублимацией событий, которые происходили - или могли происходить - вне шахматной доски. Последние не следовало сбрасывать со счетов - у обеих сторон то и дело возникали претензии к организаторам, которые, как могли, пытались обеспечить всеобщую безопасность. Пришлось, например, вызвать инженеров для проверки зала; тем удалось обнаружить немногое: одним из главных предметов обсуждения в прессе стала пара мух, найденных внутри настольной лампы. Газета New York Times требовала на сей счет патологоанатомического заключения: "А была ли их смерть естественной?"; упоминались возможные заговоры со стороны как ЦРУ, так и КГБ. Автор сухо замечает, что "после того, как в Лондоне в 2006 году был отравлен Александр Литвиненко, мы менее склонны шутить на подбные темы". Джонсон, болевший в первую очередь за шахматное искусство, настолько живо пишет о самих партиях, что, даже ничего не понимая в игре, начинаешь с интересом следить за ее ходом. Комментарии советской прессы по поводу матча - отдельная история; скажем, если претендент ошибочно брал фигуру, это расценивалось как "проявление капиталистической алчности". Результат поединка стал для многих символом "начала конца" - советским шахматам уже не суждено было выйти на прежний уровень. Фишер определил произошедший поворот так: "Своими скучными методами игры, своими скучными матчами в своей скучной стране они убили шахматы". Повествование на этом не кончается. Подробно описана борьба между Карповым и Корчным в 1978 году - здесь уже видны приметы новой эпохи. К тому времени в моду как на Западе, так и в СССР вошла парапсихология. По словам автора, "подобно тому, как шахматы представляли собой суррогат войны, так и игры сознания представляли собой суррогат шахмат". Психологическое давление оказывали - или, по крайней мере, жаловались на него - обе стороны. При чтении создается впечатление повального безумия, охватившего всех участников действа. Количество вовлеченных в дело психологов, йогов и прочих экстрасенсорных персонажей поражает; не верится, что участники игры - образованные, мыслящие люди, привыкшие рассчитывать на силу собственного разума. Тогдашняя пресса была похожего мнения, считая, что "все шахматисты сумасшедшие, а русские шахматисты при этом еще и настоящие параноики". Автор согласен с тем, что борьба с фантомами велась по обе стороны доски: "В конце концов, в шахматы играют люди, и в какую бы политику вовлечены они ни были, это тоже человеческая деятельность". Еще одна упомянутая в книге черта советского стиля, выражавшаяся и в отношении к шахматам, - патриотизм, без которого нельзя. На ранней стадии холодной войны советские шахматисты редко становились невозвращенцами, имея возможность не замечать реалий полицейского государства, не поступаясь при этом собственными принципами. Пропагандистский фильм "Гроссмейстер" (в котором, в частности, снимался Корчной, впоследствии бежавший на Запад) "превозносил достоинства этих столпов отечества; шахматный талант был таким же русским явлением, как волжский бурлак". И конечно, книга вышла бы неполной без рассказа о многолетнем соперничестве между Карповым и Каспаровым - их дуэль автор считает "кульминационным событием в истории шахмат и холодной войны". Если матч Спасский-Фишер олицетворял собой противостояние свободного мира и тоталитаризма, а встречи Карпова с Корчным - попытки подорвать советский строй изнутри, то теперь борьба целиком превратилась во внутреннюю: новое поколение в лице Каспарова бросало вызов доживающей свой век системе. Каспаров, безусловно, является кумиром Джонсона: называя его "величайшим современным шахматистом", британский писатель не только восхищается его шахматным гением, но и уважает его решение посвятить себя политической борьбе. Подобно многим поклонникам таланта Каспарова, автор задается вопросом, почему тот оставил занятие, которое прежде называл "центром своей жизни". Ответ, данный самим Гарри Кимовичем, прост: он понял, что не может больше стоять в стороне. Переломный момент наступил, когда начались волнения в Баку, где родственникам Каспарова угрожала прямая опасность. Джонсон приводит слова диссидента Владимира Буковкского: "Гарри... полностью переменился после бакинских событий. Шокированный, травмированный ими, той весной [1990 года] он заговорил по-новому". Пожалуй, единственное, в чем автор расходится с Каспаровым - это его увлечение в конце девяностых шахматными компьютерами. Джонсону, не представляющему себе игру без психологического элемента, ближе точка зрения английского гроссмейстера Шорта, сравнившего матч между Каспаровым и машиной с состязанием по поднятию тяжестей между человеком и подъемным краном. По наблюдению Джонсона, "конец эры Каспарова в 2000 году произвел на публику куда меньшее впечатление, чем поражение, которое он потерпел от компьютера тремя годами раньше". В наши дни, когда большинство партий играется не лицом к лицу, а по интернету, это неудивительно. Автор разделяет со своим героем даже литературные вкусы: много соображений высказывается в книге по поводу любимой книги Каспарова, "Мастер и Маргарита". Глядя на Россию двадцать первого века, Джонсон замечает некое зловещее сходство между атмосферой булгаковского времени и нынешнего. Завершая рассказ о планах и надеждах Каспарова, автор снова вспоминает "Защиту Лужина", сравнивая кризис героя романа, решившего "выпасть из игры", с тем, который пережил Каспаров, прежде чем сделать свой выбор. "Каспаров... "выпал из игры" на доске для того лишь, чтобы возобновить игру куда более сложную, в гораздо более крупном масштабе, ставкой в которой является будущее России - и его собственная жизнь". Новая холодная война представляется Джонсону маловероятной: "Правящий класс [в России] не может себе этого позволить". Значит, не будет и подъема шахматной борьбы? "Пожалуй, сценарий, при котором российские шахматы могли бы достичь былого размаха, - это превращение Каспарова из символа оппозиции в основную политическую силу. Предсказать тут, разумеется, ничего невозможно". Развивая мысль, автор замечает, что шахматная слава Каспарова - не обязательно плюс в его политической карьере. "На Западе образ гроссмейстера - мрачного, одержимого одной страстью человека - никак не сочетается с образом общественного деятеля. В Гарри несомненно сильны черты лидера, в то время как Россия - единственная страна, где политический талант шахматиста мог бы получить признание". Джонсон неоднократно отмечает, что в современном мире шахматы подчинены экономическим законам в той же степени, что и все остальное. Рассуждая об истории шахмат после распада соцлагеря, он так характеризует ситуацию: "Невидимая рука Адама Смита... опять взяла верх над отжившей рукой коммунизма". Не умаляя важности законов развития общества, он верит в слова великого Эммануила Ласкера: "На шахматной доске лицемерие и ложь недолговечны. Творческая комбинация обнажает наглость лжи; лицемеру противоречит безжалостный факт".