Михаил Веллер: У меня был весь набор отрицательных анкетных данных
Михаил Веллер, знаменитый и страстный участник теледебатов, на самом деле модный писатель. Его книги выходят огромными тиражами, 40 000 для него не предел, бывает доходит до 150 000 экземпляров. Пишет он при этом не какие-нибудь иронические детективы, но очень серьезные вещи: про судьбы России, про большую литературу, про войну, про смысл происходящего в мире. И люди читают; это надо так уметь написать!
Родился в 1948 году на Украине, рос в основном в Сибири и Забайкалье в военных гарнизонах, что естественно для офицерских детей. Школу оканчивал в Белоруссии, а филологический факультет - в Ленинградском университете в 1972 году.
После чего сменил - точно не помню - около тридцати специальностей. Трудовая книжка у меня с двумя вкладышами. Был сотрудником музея и охотником-промысловиком в Арктике, пионервожатым и вальщиком леса в Коми, учителем русского языка и литературы и строительным рабочим на Мангышлаке. А также кровельщиком, шелкографом, землекопом, журналистом...
В 1979 году оказался в Таллине. Переехал из Ленинграда по простой причине: я хотел только писать и все поставил на выход книги. Я покинул свой город, семью, любимую женщину, друзей, отказался от всех видов карьеры, работы, жил в нищете, пил чай второго сорта, курил окурки и ничем, кроме писания, не занимался.
Литература - занятие физически пассивное, расслабляющее и в чем-то даже не мужское. И лет до сорока денег на жизнь оно мне не приносило. Зарабатывал я с мая по октябрь - "в пампасах", как это для себя назвал. Осенью возвращался домой худой, жилистый, без всяких комплексов и бессонниц, да еще с какими-то деньжонками на жизнь до будущего лета.
В 1983 году вышла первая книга - "Хочу быть дворником", и далее в частной моей биографии нет ничего интересного. Дальше идет жизнь человека, который сидит за столом, пишет и даже умудряется прожить на деньги от своих книжек.
- Это начало беседы?.. Когда я уезжал в 1979-м из Питера, я думал, что еду туда в наилучшем случае годика на два-три - издать книгу. В наихудшем случае, если застой будет усугубляться - чем в 1979-м и пахло, - я полагал, что в границах Советского Союза там будет прожить чуть-чуть свободней и чуть-чуть легче.
- Я терпеть не могу Бродского, сознаюсь честно...
-
- Вот. И строчки эти терпеть не могу. Потому что в них нет, на мой взгляд, ничего умного. Да и сам Бродский никогда не был поэтом верхнего ряда. Это мое сугубо личное мнение... Значит, я полагал, что в крайнем случае можно будет прожить какими-то переводами с эстонского...
- Э... Если ты будешь меня все время перебивать, то говорить мне будет трудно.
- Какого оживления-то? Понимаешь, если бы мы с тобой болтали о том о сем, то, разумеется, каждый мог бы, как ему больше нравится... А если ты включил диктофон, то своими замечаниями ты мне не даешь окончить ни одной мысли. Ты меня спросил, думал ли я, когда переехал... Да ни фига не думал! Если ты не будешь давать мне ответить, то мы с тобой просто так попьем пива с винцом, и тогда нет смысла пытаться что-то сделать. По-моему.
-
- Теперь спрашивай, - сказал Веллер, и время пошло. По новой.
- - я запинаюсь. Так строго с меня давно не спрашивали. Я как на экзамене. -
- Слушай. Отвечаю абсолютно честно. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь... что в каком-то моменте я действительно отличаюсь от большинства пишущих. Я никогда не хотел стать писателем. Я и сейчас, когда мне шестидесятый год, не ощущаю себя неким писателем. Для себя внутренне я всегда - с восемнадцати лет - формулировал задачу иначе: я хочу писать книги. Я хотел бы, если никак больше не получится, написать хотя бы одну книгу за всю жизнь, но - хорошую. При этом я - частное лицо. Такой же, как все остальные. Я так же живу, я так же работаю. У меня те же проблемы, у меня никаких льгот. Просто я хочу писать книги. Все! Если честно, к людям с писательским статусом я всегда относился с неким высокомерным презрением. Вместо того чтобы заниматься делом, они дуют в раскрашенный свисток. И когда я не хотел ехать, некоторые друзья, которые, естественно, уезжали - или в Штаты, или в Германию, или в Израиль, или выходили замуж в Италию, во Францию, - спрашивали, что я здесь делаю. Я отвечал: я хотел бы устроить дела так, чтобы у меня каждый год выходила книга. Может, даже и две. Это - моя форма существования, это для меня - главное. А за границей мы, в сущности, на хрен не нужны. Потому что во Франции надо быть французом, в Англии - англичанином, в России - русским. Ну кто такой русский писатель в Америке, да на фиг он кому нужен, кроме своего эмигрантского круга? То есть мой подход был абсолютно простой. "Я - русский писатель!" - я никогда не мог формулировать в таких выражениях высокого штиля. Мне представляется, что нормальный человек о себе такого говорить не может.
- Ну, полком все-таки в шестнадцать.
-
- Почему это я его не люблю? Ты не можешь этого знать. Я к нему всегда относился очень хорошо.
-
- Дай я вставлю два слова. Зощенко по природе был человеком тихим, скромным. Героем он был на фронте. Когда того требовала обстановка. Подобно большинству героев, вне сферы действия это был не только обычный, но и тихий, скромный, вежливый человек. Я знаю сегодня настоящих суперменов, они прошли такие горячие точки планеты, что все эти Рэмбо надутые отдыхают. Но в быту - нормальные люди, которые не хвастаются не только потому, что они под подпиской, а потому что в их кругу, в их представлении это было бы жлобство. Плебейство. Только дешевые будут хвастать этим! А Зощенко был сильно недешевкой. Но одновременно он не был пиарщиком.
-
- Мы не должны забывать, что при жизни Пушкин никогда не был номером первым, он был третьим. Первый был Крылов, второй - Жуковский, третий - Пушкин. Но места, они меняются... Что касается борьбы, достаточно посмотреть, как борются между собой актеры. Уж там-то, на сцене или перед телекамерой, точно места хватает только на одного! Боливар не влезает в экран на две камеры! Значит, и в российской, в советской еще литературе сложилась интересная ситуация. Один центр - это были соперничающие между собой за первое место Вознесенский и Евтушенко, самые крупные величины. Ну, часто говорили, что Евтушенко более понятный и традиционный, а Вознесенский более новатор, больше поэзии, а другие говорили, наоборот. Второй центр - это был Бродский, который являл собой поэзию абсолютно неподцензурную, внеофициозную, оппозиционную, никак не маневрирующую, чтобы договориться с властью, - совершенно свободную. Это имело в советское время огромное моральное и психологическое значение. А был еще и третий центр, который обращался к народу напрямую, - Высоцкий. Книг у него не было при жизни ни одной. А с магнитофонов он звучал из каждого окна. И каждый из центров стремился отпихнуть других. Совершенно понятно, что Бродский ненавидел Евтушенко с Вознесенским; они, дико ревнуя друг друга, ненавидели Бродского, а что касается Высоцкого, они доставали его все: а ты, мальчик, со своей гитаркой отойди, куда ты суешься со своим свиным рылом в наш калашный ряд. Время, оно очень часто - да! - расставляет все по своим местам. Высоцкий у нас уже встал реально на первое место, потому что вот прошло уже двадцать во семь лет, как его нет, но до сих пор он остается живым и звучащим. Таких случаев в истории российской поэзии не было. Теперь даже до идиотов стало доходить, что это - поэзия. Высоцкий вернул поэзию к ее истоку изначальному! Когда поэт сам пишет стихи и сам исполняет их своим голосом со своим выражением под свой собственный нехитрый аккомпанемент - это то, с чего поэзия началась! Но для наших ребят признать Высоцкого означало бы расписаться в том, что они на втором месте. Трудность в том, что литературные критики - это, как правило, лузеры, аутсайдеры с резко пониженным креативным началом. Что интересно, в наши времена в России уже типична история, когда критик начинает писать книгу, чаще всего роман. То есть представьте себе извращенную последовательность событий! Сначала он оценивает, поучает и критикует других, потом начинает что-то делать сам. А ты зайди-ка с другого конца! Ты сначала сделай сам что-то, что чего-то стоит, а уже после этого начинай критиковать.
- Разумеется! А ты думаешь иначе?
-
- ...но самое главное - человек встал на путь мира, на путь переговоров, готов прекратить лить кровь, признает свои ошибки, обещает, что больше не будет, самое главное: что перестали убивать. А остальное неважно. Да, разумеется! Так бы и было. Но дело в том, что у каждого века было свое мракобесие. Мракобесие нашего времени, начала XXI века, называется "политкорректность". Политкорректность на самом деле означает, что есть истины, говорить которые нельзя, аморально, безнравственно и преступно. Это ничуть не лучше некоторых взглядов святой инквизиции!
-
- Видишь ли, в наши дни, когда исламские террористы испражнялись в храме Рождества Христова, взяв монахов в заложники, а европейские страны заявляли, что Израиль не должен причинять им вреда... А потом европейцы разобрали этих террористов по своим странам, дали им приют и статус политических беженцев - вывод напрашивается необыкновенно горький для нас. Эта цивилизация не заслуживает права на жизнь. Это шакалы, а не люди.
-
- Белая цивилизация.
-
- Я не отделяю себя от этой цивилизации. Если вы хотите носить американские джинсы, слушать американский джаз и так далее и тому подобное, то не заявляйте: мы - другие.
-
- При том что нельзя дистанцировать себя от того, чем ты пользуешься, во что ты по быту встраиваешься, за счет чего ты в известной степени живешь. Это - искусственное дистанцирование, которое является моральным иждивенчеством.
-
- Не в этом счастье.
-
- Ты хочешь сказать, что Россия не принадлежит к иудеохристианской культуре? Ты считаешь, что наши ценности - чисто человеческие, чисто ментальные - иные, чем ценности человека Италии и Америки?
-
- "Да" говорят политики. И "да" говорит левая интеллигенция. Итальянские бандиты, американцы из нищих гетто и так далее отнюдь не говорят "да". Они остаются такими же людьми, которыми были всегда. Вот на Востоке к этому отношение другое... И взрывают они себя вместе со своими врагами за милую душу. А вот ни в Европе, ни в Америке, ни в России это дело не канает. Представление об этом и том свете другое и так далее...
-
- Я не наносил тебе никакого удара, я даю тебе интервью. Я не могу спорить с тобой, ибо это лишено смысла. Вероятно, точно так же тебе нет смысла спорить со мной. Потому что, как я понимаю, моя задача - изложить свое мнение по разным вопросам, а твоя - повернуть это дело так, чтобы я это мнение излагал. Я правильно понимаю?
-
- Вот и излагай.
-
- Хрен ты от меня дождешься противоречивости.
-
Полный текст интервью читайте в журнале "Медведь" (июль-август)