О мемуарном романе Вадима Баевского

Вадим Соломонович Баевский -- один из немногих ученых, что по праву (а не по диплому) может именоваться не историком литературы определенного периода, компаративистом, текстологом, стиховедом или иным специалистом "узкого профиля", а филологом. Один из пионеров применения точных методов в науке о словесности (предварительные итоги рискованных и трудоемких, но сущностно необходимых коллективных штудий Баевский подвел в книге "Лингвистические, математические, семиотические и компьютерные модели в истории и теории литературы" -- М., 2001); составитель и комментатор принципиально важных научных изданий поэзии Пастернака (двухтомник и однотомник "Библиотеки поэта" -- СПб., 1990, 2003); автор весомых работ о Пушкине, первой (и единственной) книги о Давиде Самойлове (М., 1986), компендиума "История русской поэзии. 1730--1980" (в 1994--2004 годах выдержал четыре издания -- и не мудрено, при всей спорности и неровности этой книги должно признать, что подобной ей нет), учебника истории русской литературы ХХ века (М.

, 1999, 2003); тонкий интерпретатор (а не заносчивый апологет!) такого ускользающего (и историческим контекстом словно бы дискредитированного) феномена, как "смоленская поэтическая школа" (превосходно подготовленный том Николая Рыленкова в "Библиотеке поэта" -- Л., 1981, емкая книга "портретов" Твардовского, Исаковского и Рыленкова -- Смоленск, 2006); исследователь и издатель наследия Леонида Семенова (см. "Время новостей" от 18 декабря 2007 года); профессор Смоленского университета, наряду с курсами истории и теории литературы читающий логику; научный руководитель множества кандидатских и докторских диссертаций... Исчислил я далеко не все, но вроде бы достаточно.Оказывается, нет. С конца 1980-х Баевский публиковал в разных (и к разным читательским группам обращенных) изданиях мемуарные очерки. Теперь они собраны вместе. Книга, состоящая из трех частей ("События", "Поэты", "Филологи"), называется "Роман одной жизни" (СПб., "Нестор -- История"). А могла бы называться, как одна ее глава (на мой взгляд, са мая сильная и уж точно смыслообразующая, по-особому освещающая и структурирующая все повествование), -- "Счастье".В этой главе рассказаны четыре истории. Первая -- о том, как пятнадцатилетний мальчишка буквально умирал с голоду в апреле 1945 года, но был спасен нежданно появившимся дядей, чья воинская часть проходила через Киев. Вторая -- о том, что браки свершаются на небесах. Летом 1950-го юный студент узнает о страшном несчастье прежде отвергнувшей его девушки (у героя-мемуариста в эту пору новый удачный роман): "Я поджидал ее на пути от университета к дому -- Я узнал, что твой папа арестован... (идет борьба с безродными космополитами. -- А. Н.) -- Ты хочешь меня пожалеть? -- воинственно спросила она, натянутая, как скрипичная струна. Нас учили, что человека надо не жалеть, не унижать жалостью -- уважать надо. А также, что если жизнь -- борьба, то жалость неуместна. В эти мгновенья решались наши судьбы -- двух перекати-поле под бурями двадцатого века". Юнец произносит: "Да. Она как-то сразу смягчилась. Струна не лопнула, а была спущена Эта минута и принесла мне второй слиток счастья..." Третья -- о том, как в 1956 году учитель, работающий в донбасской школе, получил письмо от Пастернака. Прежде Баевский послал в журнал "Знамя" статью о напечатанных там стихотворениях из еще не открывшегося миру, но уже явившему свое имя романа "Доктор Живаго", а поняв, что журнал такого не напечатает, направил ее самому поэту. Позже, после описанной в той же главке единственной встречи с Пастернаком (январь 1959-го), уже выпустившим на волю роман, удостоенным Нобелевской премии и всесоюзно за то проклятым, Баевский сообразил, что его -- безвестного провинциального учителя -- "непроходимая" статья была единственным откликом на публикацию в "Знамени". "Доктора Живаго" он впервые прочитает только одиннадцать лет спустя -- на французском языке. (Худо в Смоленске с тамиздатом было.) История четвертая -- о неторном пути ученого, о первой статье, где Баевский обратился к точным методам (стимулированная идеями вел икого математика академика Колмогорова работа была одобрена классиками филологической науки академиками Виноградовым и Жирмунским), о становлении стиховедения, о докторской диссертации, которую ВАК не желал утверждать, покуда закрытую "черную" рецензию не перекрыл отзыв того же Колмогорова.Разные сюжеты. Кто-то скажет: несопоставимые; дескать, одно дело -- жизнь и смерть, другое -- диссертация. По форме резонно, по сути неверно. Потому что во всех четырех историях речь идет о человечности и благородстве, о торжестве духа, о даре сочувствия и понимания. И о том, что бытие наше не сводится к жесткости, своекорыстию и подлости, к тому зловещему (во всех очерках) контексту, в котором "вдруг" (вовсе не вдруг!) вспыхивает счастье. И совсем не случайно в истории о загибающемся подростке возникает оговорка: "А весной сорок пятого дело до меня кое-кому было, только я узнал об этом позже. Соученики по вечерней школе и классный руководитель -- это был несчастный заморенный пожилой мужчина, одетый немногим лучше, чем я, однажды прямо во время урока у него из носа хлынула кровь, -- обеспокоенные моим отсутствием, пытались меня навестить, но на проходной их не пустили". Как не случайно (хотя внешне -- не к месту) в "пастернаковском" очерке сказано, что директор школы в шахтерском поселке был "замечательным" (другие -- и тоже светлые -- донбасско-педагогические воспоминания представлены в главе "Письмо, или Между правдой и молчанием"). Баевский отнюдь не лакирует свою биографию. Вот эпизод из времен, в общем, "вегетарианских": ректор корит "вузовского работника" на переаттестации за... слишком большое число научных публикаций; логика железная: много пишет -- плохой общественник. Подобных скверных анекдотов (и "соответствующих персонажей") в книге (как не только в ушедшей, но и в сегодняшней жизни) хватает. А написана книга о другом. О счастье, которое невозможно, если ты не способен стереть случайные черты и увидеть в Пастернаке Пастернака, в Самойлове Самойлова, в Лотмане Лотмана, в друзьях детства, наставниках, колле гах, знакомых непреходящую ценность каждого из них, в мире труднонаходимый, но реальный смысл.Вопрос "Что такое счастье?" был задан Баевскому кем-то из пятикурсников на лекции по теории литературы. Кажется, ответом стала не ключевая глава "Романа одной жизни", а весь этот роман.