О прощальном монологе Леонида Зорина

"Медный закат" ("Знамя", N2) -- пятый монолог Леонида Зорина. Четыре предшествовавших ему коротких, но очень густых повествования публиковались тем же журналом в позапрошлом и прошлом году. Жанровая общность подчеркивала резкие различия зоринских героев. Что общего между давно ушедшим великим писателем, лицо которого читатель угадывает почти сразу, хотя имя так и не появляется в тексте, обрывающемся на всем памятных словах Ich sterbe ("Он"), жестким современным карьеристом высокого полета, до прототипа которого, в сущности, нет дела ("Восходитель"), заведомо безымянным сочинителем, что, "расчетверившись", с интервалом в столетие (1703--1803--1903--2003) мучительно размышляет о том, как оставляют нас София-Мудрость и три ее дочери ("Письма из Петербурга"), и Зиновием Пешковым (братом Свердлова, приемным сыном Горького, сподвижником де Голля, национальным героем Франции), жизнь которого невероятнее любого авантюрного романа ("Выкрест")? Только то, что Зорин расслышал итоговую исповедальную, по сути, даже в "Письмах из Петербурга" -- внутреннюю, речь каждого, нащупал в чужом свое, позволил выговориться.В "Медном закате" повествователь приближен к автору настолько, насколько вообще это возможно. "Я" здесь означает "я". Лирическое начало дышало в прозе и пьесах Зорина и раньше, но такой силы еще не обретало. Даже в мемуарном романе "Авансцена" и своде "записей для себя" ("Зеленые тетради"), увидевших свет в прошлом десятилетии.Зорин вспоминает 1974 год -- год своего пятидесятилетия. "Смотрю на небо цвета смолы, на плотно вбитые желтые гвозди и говорю себе: остановись, нечего выпячивать грудь, бодро топорщиться и бодаться. Что жизнь могла тебе дать, то она дала. Спасибо.Как все, что со мной происходило, это прощание, разумеется, было и ранним, и преждевременным И сам я с рожденья был ранний овощ. А молодость была слишком близкой, поди примирись, что со мной ее нет.Теперь-то мне уже стало ясно -- в ту пору она еще не изошла, еще колотилась в ребра под сердцем. Потому так горько и т яжко давалось прощание, так обидно осознавалась другая реальность, и больно было менять свою кожу".В тот год Зорин написал две, кажется, самые известные свои пьесы. Одна -- "Покровские ворота", герой которых Костик Ромин позднее будет нести тяжкий груз сомнений и горестей своего автора-двойника, но в сознании публики останется победительным счастливчиком. Другая -- "Царская охота", последняя настоящая трагедия на русском языке. "Зачем этой несчастной женщине был нужен трон, а графу Орлову -- царская ласка? Ответить можно было подробно". И Зорин дает вариант ответа, мудрый, печальный, предощущаемый теми, кому дорога его трагедия, но меркнущий перед ответом коротким: "А глупы люди". О том же говорит он чуть выше: "Мы виноваты. Все мы, кто есть на этом свете, бездарно распорядились планетой. Сперва мы перекроили облик, потом изувечили ее суть. Все мы должны ответить за наши помыслы и деянья -- вот и уйдем одновременно с этим закатывающимся солнцем. И проигранной нами землей". Тут-то, опережая и готовя вопрос о несчастных героях "Царской охоты", и звучит, дабы навсегда запасть в душу автора, поэтическая формула. "Медный закат. Puesta cobrisa".Разговор происходит в самой уютной и мирной стране нашей изувеченной планеты -- миниатюрной Коста-Рике. Собеседница -- прекрасная женщина, уроженка Чили, прежде учившаяся в ГИТИСе режиссуре и поставившая в каком-то областном театре третью (по хронологии -- первую) прославленную пьесу Зорина -- "Варшавскую мелодию". Была встреча в Москве. Нечаянно выпало свидание под ласковым коста-риканским закатом. Потом придет короткое письмо, последние слова которого: "Я буду помнить. Тр-р-р..." Скрипящее междометие отсылает к ключевой (не лучше ли сказать -- замковой?) реплике "Варшавской мелодии": "Я даже отчетливо слышу звук, с которым дверь за тобой закроется. Тр-р-р... И больше тебя не будет". Потом пройдет тридцать лет и три года, и автор "Варшавской мелодии", "Покровских ворот", "Царской охоты" и "Медной бабушки" (пьесы об алчущем покоя и воли Пушкине; о ней конечно же говорилось под медным закатом блаженной маленькой страны) произнесет свой монолог. Добавив к привычному определению жанра эпитет "прощальный".Я не могу и не хочу излагать этот монолог "своими словами", фиксировать "смыслы" или "противоречия", выстукивать свербящее в голове "но все-таки...". И тем паче ловить писателя на слове: какое же прощание, если в "Новом мире" (N2) напечатана замаскированная под "футурологический этюд" скорбно-ироничная притча "Островитяне", а "Знамя" анонсирует "Глас народа"? Я просто хочу, чтобы свет медного заката ("Медного заката") лился как можно шире.Я познакомился с Леонидом Генриховичом в 1975-м, на следующий год после того, как случилась история, ставшая ныне словом. Было мне тогда семнадцать лет.