О романе Евгения Шкловского Нелюбимые дети

Евгений Шкловский -- один из самых приметных современных русских рассказчиков. Сказал бы -- "ярких", но этот дежурный позитивный эпитет плохо подходит к мягко мерцающей прозе Шкловского, где психологическая точность плавно оборачивается таинственной недоговоренностью, легкое притчевое начало почти без остатка растворяется в неспешном и обстоятельном (на малом текстовом объеме!) воссоздании почти (снова почти!) знакомой повседневной жизни, а ирония неизбежно отзывается в общем-то нескрываемой грустью. Сказал бы -- "сильных", но и это слово уводит от сути совсем неагрессивной, обволакивающей и привораживающей манеры Шкловского. Впрочем, комплементарные характеристики, как правило, прихрамывают, а о моей приязни к работам Шкловского последних лет читатель уже и так догадался.

Важно, однако, подчеркнуть: наш герой -- рассказчик не только успешный (о его предпоследнем, изданном в 2004 году, сборнике "Фата-моргана" приязненно отзывались вовсе меж собой не схожие критики), но и убежденный. Не знаю, обращался ли раньше Шкловский к "большой форме", но от публики он такого рода опыты утаивал. Даже образчик "промежуточного" жанра -- превосходную повесть "Лапландия. История одной болезни" -- автор не отдал в журналы (которые часто и, видимо, с удовольствием печатают его рассказы), а спрятал в "Фата-моргане".Сходным образом обошелся он и с романом "Нелюбимые дети" -- многоходовая и многоплановая история о подростках начала 70-х годов, летом отправившихся в археологическую экспедицию, замыкает книгу "Аквариум" (М., "Новое литературное обозрение"). То есть книгу рассказов, в изрядной мере известных по журнальным публикациям и изящно сгруппированных в три блока -- "Сюрприз для Таты", "Аквариум" (две новеллы, одаривших разделы заголовками, -- незаурядные удачи), "Ягода-малина" (здесь обращу внимание на "Провал" -- рассказ о Чехове после злосчастной премьеры "Чайки" в Александринском театре; не зря ему отведена финальная позиция). Почему так? В том ли только дело, что "малые формы" Шкловского уже получили цеховое признани е, а потому автору легче представать в наработанном амплуа рассказчика? Кажется, не только.Шкловский ведет повествование, словно бы смущаясь его "романности". И это не причуда, а стратегия. На первый взгляд все выстроено с завидной правильностью: десять персонажей с тщательно прописанными характерами и прежним опытом (шестеро отроков-"гробокопателей"; четверо взрослых -- "мать-начальница" экспедиции, ее молодой коллега-историк, работяга-шофер и незаменимый "лишний", в данном случае фотограф); идеологические и поколенческие контраверзы; опорные мифологемы позднесоветской эпохи ("бессобытийность", "тяга к прошлому", "карьеризм", "страх перед "органами" государства", "эскапизм", "мечты о Западе" и т.п.), каждая из которых может стать зерном отдельного сюжета; линия эротическая, линия детективная, линия еврейская, линия становления художника...Линии эти вроде бы сплетаются в надлежащий прихотливый узор, но рисунок его (собственно сюжет) оказывается куда менее важным, чем общий смысловой фон, на котором он то проступает, то исчезает. Детектив (вокруг исчезнувшей иконы; сюжет для 70-х символический) наметился, но довольно просто развязался. Эрос свое взял, но совсем не так, как следовало ожидать. Ссоры, обусловленные различиями имущественно-социальных статусов мальчиков, разумеется, вспыхнули (и бедолага-еврей без шишек не остался), но никаких узлов не развязали. Как и противостояние со старшими, что началось, как водится, с сущей ерунды и почти (никак, думая о Шкловском, без этого словца не обойдешься) переросло в бунт, требующий властного подавления. И не в том тут дело, что искоренять дурацкую революцию, применять к разгулявшимся мальцам санкции, отправлять их к родителям вдруг оказалось некому, ибо "мать-начальницу" свалил аппендицит -- недуг терзал ее и раньше. И как обходиться с "нелюбимыми детьми" она, тоже никем не любимая, не знала и в лучшие -- начальные -- дни очередной экспедиции. Наверное, не так уж сильно отличающейся от всех прочих, где тоже рядом были настроенный на карьеру (и легкий ро манчик) неглупый, но скользковатый коллега-прагматик, забулдыга-шофер, грустный (изведавший почем фунт лиха) созерцатель, способный давать отвлеченно правильные "теплые" советы, и странные мальчики.Да что же в них странного? Жгучая телесная тоска одного? Полунапускной цинизм другого? Еврейские комплексы третьего? Простодушная плебейская основательность четвертого? Самодостаточное обаяние пятого? Тяга к творчеству шестого? Всегда было -- всегда будет. Эка невидаль, отроческая бесприютность! Как посмотреть...Советские семидесятые годы твердо полагали себя вечными. Будущее каждого виделось давным-давно кем-то нарисованным. Если шибко расстараешься, может, и украсишь судьбу более или менее приятной завитушкой, если совсем распустишься, может, и проиграешь соседу. Только и завитушка не бог весть как хороша, и проигрыш трехкопеечный. Какие уж тут романы, альтернативы, горизонты. Сын генерала не будет маршалом, потому что у маршала есть собственный сын. Имитация бунта в юности так же обязательна, как последующее остепенение. Влюбленность в прошлое (хоть в допетровскую древность, хоть в пушкинско-декабристскую эпоху, хоть в серебряный век, хоть в позднейшие -- кровавые и гибельные -- времена, которым, однако, слишком многие тогда старались приписать наличие "пусть ошибочных, но идеалов") подразумевает отсутствие реального будущего. И то чувство оставленности, сиротства, ненужности, с которым живут -- в ласковое (вегетарианское) время, в лучшую -- летнюю -- пору, на волжском приволье -- герои Шкловского. Не только дети (кстати, серьезного конфликта с родителями ни у кого из мальчиков нет -- и это важно), но и те, что считаются (да и по всем статьям должны быть) взрослыми.Мы, постаревшие герои Шкловского, те, кому сейчас пятьдесят с копейками, знаем, как резко оборвалась эта "обыкновенная" и полагавшая себя неизменной -- антироманная -- жизнь. Очертания, которые приобрела другая -- меняющаяся, но пока длящаяся -- жизнь, во многом прочертились так, как прочертились, именно потому, что субъектами ист ории стали "нелюбимые дети". Не те, кого "никто не любит", но те, кто, и до седых волос доживши, болезненно и сладострастно культивирует свою "нелюбимость", отверженность, ненужность. Дай бог нашим детям быть умнее. Но это зависит не только от них.