О романе Всеволода Бенигсена

Публикуя дебютный роман Всеволода Бенигсена в июльском номере, редакция "Знамени" позаботилась о чести своих корректоров. Заголовок набран так, что опечатку невозможно и заподозрить, -- "ГенАцид". Странное (вызывающее мрачные ассоциации) слово расшифровывается быстро. ГЕНАЦИД есть Государственная Единая Национальная Идея, каковой согласно указу президента Российской Федерации за номером 1458 является "идея по сохранению и поддержанию культурного (а конкретно литературного) наследия нашей родины". Согласно указу все совершеннолетние граждане РФ обязаны в трехнедельный срок (истекающий в аккурат к Новому году) выучить отведенные им литературные тексты (целиком или фрагменты). О том, какие последствия возымел этот "созидательный, позитивный и культуроориентированный" указ в богом забытой деревне Большие Ущеры, и рассказывается в романе с комически безграмотным, но от того не менее зловещим названием.

"Новый год, кстати, в тот раз (единственный в истории деревни) не отмечали. Елки большеущерцы ставили по старой традиции не раньше 31 декабря, но 31-го было страшное похмелье, допросы и всеобщая подавленность -- какой тут праздник". Допросы проводились в связи с гибелью двух человек -- беженца из Таджикистана Мансура и главного героя, библиотекаря Антона Пахомова, намеревавшегося сразу после Нового года отбыть вместе с большеущерской женой (наконец-то согласилась) в родную Москву, где он некогда закончил исторический факультет, -- и собаки Бульды. Бульду и Мансура большеущерцы убили по ходу дела. Антон, распределявший среди сельчан тексты для заучивания, был сочтен виновником самоубийства одного из мужиков, чьи литературные впечатления (Чехов с Баратынским) страшно прорезонировали с жизненной драмой обычнейшего человека (названного нарочито "серо" -- Сергей Сериков), прежде им не замечаемой. Впрочем, казнить библиотекаря не собирались (отметелить -- это да). Главным объектом ненависти стало его "логово", проклятая библиотека, откуда расползлась по деревне книжная зараза, перессорившая большеущерцев и сгубившая С ерикова. Но когда Антон, защищая библиотеку, выкрикнул толпе недавно обретенную им правду (не было никакого президентского указа, в Больших Ущерах поставили эксперимент), участь его была решена ("Это ты, сука, опыты над живыми людьми ставить вздумал?"). Как и судьба книгохранилища.Расследование результатов не дало. Все участники побоища "перекладывали вину на ближнего своего, кто первым ударил или поджег, вспомнить не могли, так как были "пьяны". Бабы выгораживали мужей, мужья жен, а друзья друг друга". Хотя только что в деревне шла война всех против всех. Если в первые дни после указа большеущерцы упоенно читали друг другу доверенные им тексты, то затем "прозаики" ополчились на "поэтов", дальше пошла стратификация по жанрам и стилям, а в итоге каждый остался со своими личными "буковками". Но тут-то Сериков и повесился. И случилось ровно то, о чем догадывался бежавший к библиотеке (себе на погибель) чужак Антон. "Мы не воюем "за", мы воюем "против". Дайте нам все разрушить сначала. Дайте нам беду! (Такой фамилией наделен один из персонажей. -- А.Н.) Потому что беда -- это не какие-нибудь сказки о светлом будущем. Беда -- это светлое настоящее. Беда развязывает руки. Только она и дает ту свободу, которую никогда не даст ни какой-то там абстрактный идеал, ни тихое счастье, ни демократические принципы. Хаос. Вот что нас сплотит по-настоящему. И его составляющие. Беда, страх и желание выжить".Когда-то Антон написал диплом о бессмысленности постоянно мифологизируемой истории, но "все это было теорией, пустыми словесами, сухой казуистикой. История была абстрактной величиной, которая не имела ни формы, ни веса. Теперь она оживала, обретая объем и плоть". И обрела, дабы тут же утратить: "Так и зависли два убийства как совершенные "неизвестной группой лиц". А расправа с собакой стала сперва "жестоким обращением с животными", а там и "допустимой самообороной".Итак, ГЕНАЦИД был опробован в одной отдельно взятой деревне. Из которой не сумел выбраться московский умник. Из которой рванул Митька Климов, обрюхативший почтальоншу Катьку. (Ее "УЕЕХАААЛ!!!" на железнодорожной станции -- несомненная реминисценция "Воскресения", хотя учила бедная брошенная девка вовсе не толстовский фрагмент.) И из которой почему-то не уезжает покинутый женой и в одиночестве растящий дочку фельдшер Зимин (он много раньше Пахомова догадался об эксперименте). Как и светлоголовый, но беспробудно пьющий тракторист Валера. (Третий год манят в город окладом и перспективами, а он ни в какую. После погрома Валера пробует, как раньше, читать стихи, сбивается, пьет, плачет, корит себя за добрый поступок, из-за которого он не смог предотвратить погром: когда у Катьки прямо на станции случился выкидыш, отвозивший ее туда Валера остался при бедняге в больнице.) Как родители Митьки Климова. Как Поребриков, в запойные дни избывающий тоску телефонным террором, а по протрезвлении приводящий в порядок сколь угодно безнадежную технику. А куда, собственно, ехать-то? Эксперимент предполагает внедрение. Да и не так "экспериментальна" большеущерская трагедия ("козлиная песнь"), как может при беглом чтении показаться.Дочку убитого Мансура взяла себе Катька -- сошлись "мать без ребенка и ребенок без родителей". Новый год она справляла вместе с полусиротой -- дочерью Зимина, которую отец не смог обделить праздником. И это обнадеживает больше, чем финальная (достаточно ожидаемая) реприза: несгоревшие книги большеущерцы с пепелища унесли. "На память, наверное". Об очередном эпизоде нашей истории. Нет, не бессмысленной, но и к какой-либо "идее" не сводимой. Автор выводов не предлагает -- я тоже.P.S. Читая "ГенАцид", я много раз вспоминал две замечательные повести начала 90-х -- "Воскобоева и Елизавету" Андрея Дмитриева и "Войну балбесов" Алексея Слаповского. Вовсе не уверен, что Бенигсен ориентировался на них. А в том, что у литературной эволюции есть логика, уверен.